| Розыгрыши Козловский обожал. Иван Семёнович Козловский имел специальный “антидьяволин” на все случаи жизни. Про
кошку, пробежавшую перед колесами, нечего и говорить: в таком случае
Иван Семенович разворачивался и ехал другой дорогой. Если клавир, не
дай Бог, падал на пол, на нем полагалось немедленно посидеть. Придя
куда-нибудь впервые — разбросать кругом просо. Перед выходом из дома —
выкинуть монетку. И такую же положить на рельсы, перед тем, как сесть в
поезд: “Чур-чур меня от злого глаза!”.
КУРОРТНЫЙ
РОМАН
Когда Иван Семенович шел на сцену, уборщицы быстро убирали с глаз
долой пустые ведра — иначе он мог отказаться петь. Нужно уточнить, что
пел Козловский всю жизнь в одних и тех же рубашках — с некоторых пор
штопаных-перештопаных — и тщательно сберегаемых стоптанных башмаках.
Ноты 40 лет носил в одном и том же портфеле, подаренном ему в 1924 году
коллегами на бенефис — потрескавшуюся ручку в конце концов пришлось
обмотать проволокой. “Зачем все эти ритуалы?”, — спрашивали его. Иван
Семенович стучал три раза по деревяшке, трижды плевал через левое плечо
и шептал испуганно: “Не дай Бог, сорву голос!” Это стало его вечным
кошмаром с тех пор, как в “Севильском цирюльнике” он однажды “пустил
петуха” и потом еще несколько дней не мог войти в форму.
Нелегко быть оперным тенором… Вот и великий бас Шаляпин
снисходительно усмехался: “тенор — это физический недостаток”. Никому
другому не приходится так беречься сквозняков, так кутаться с осени по
весну, отвечать на вопросы мычанием, чтобы лишний раз не открыть рот на
улице… О том, чтобы выйти на сцену не распевшись, и речи быть не
может. Для кого как, а для теноров талант — мучение! Иван Семенович был
сущим наказанием для организаторов концертов: уговорить его лишний раз
выступить было чудовищно трудно. Даже пообещав, Козловский вечно искал
повод, чтоб в последний момент отказаться петь. А, если уж все-таки
пел, то вполсилы — “экономил” голос. Только однажды он вышел на
концерте сам, без уговоров и просьб. Но это был особый случай…
— Галечка, ты свела меня с ума! — признался Козловский своей новой
знакомой. — Ты — моя королева! Приказывай, все исполню!
— Приказываю вам спеть, Иван Семенович. Мне говорили, вы никогда не
поете на отдыхе, но что мне за дело?! Я ведь, к стыду своему, никогда
не слышала ваш знаменитый голос, — смеялась очаровательная Галя
Сергеева.
Дело было в Мисхоре летом 1934 года. В тот год в кинотеатрах
смотрели “Пышку”, и полстраны (имеется в виду мужская половина) были
влюблены в исполнительницу главной роли — дебютантку Галину Сергееву.
Ее называли красавицей, но дело даже не в красоте. Просто манящий
прелести, которую позже нарекут сексапильностью, в ней было столько,
что хватило бы на десяток красавиц! И вот такая-то богиня приехала в
Крым, в Дом отдыха “Нюра”, где каждое лето отдыхал Иван Семенович
Козловский — морские ингаляции для укрепления голосовых связок ему
порекомендовал сам министр здравоохранения Семашко.
Галя Сергеева была далека от оперного искусства и знать не знала,
что за чудак подхватил ее чемодан, когда она сошла с автобуса в
Мисхоре. На нем была белая войлочная шляпа, сандалии на босу ногу и
полосатые шорты, каких тогда никто еще не носил. Решила по наивности:
носильщик. Ясность внесла сестра-хозяйка: “Это Козловский! Московская
знаменитость, неподражаемый тенор, поклонницы пуговицы с пиджаков
рвут!”…
Вообще-то двадцатилетняя Галя считала стариками всех мужчин старше
тридцати. Но Козловский в свои тридцать пять улыбался задорной
белозубой улыбкой, поигрывал накаченной мускулатурой, ловко играл в
волейбол и теннис, быстро плавал, прекрасно скакал верхом, а танцевал
так, что у партнерши просто дух захватывало. А, когда в одну прекрасную
крымскую ночь прославленный тенор забрался к Гале в номер по
водосточной трубе, она сказала: “Да вы, Иван Семенович, мальчишка!”.
“Мальчишка и есть!” — смеялась Галя на следующий день. Это был день
праздника: ровно 10 лет прошло с тех пор, как нога Козловского впервые
ступила на Мисхорскую землю. Из жердей, мочалок, подушек, одеял и
кастрюль соорудили памятник “юбиляру”. Готовился и концерт. Разумеется,
без участия Козловского. Гвоздем программы должен был стать певец
детского музыкального театра Илья Терьяки.
Когда Терьяки спел, зал захлебнулся восторгом: “Это же новый оперный
гений!”. Аплодисменты — бешеные! Но тут из-за кулис вышел … Иван
Семенович. Оказалось, пел он, выполняя приказ своей королевы, а Терьяки
лишь открывал рот.
Розыгрыши Козловский обожал. Мог прибить гвоздями к паркету
чьи-нибудь галоши в гримерке театра, или завязать морским узлом
концертные брюки. Мог откатить машину приятеля в соседний двор, или
подложить в карман собственному аккомпаниатору серебряные вилки со
стола на правительственном банкете. Разыгрываемые только руками
разводили: какое мальчишество, а ведь народный артист!
…Вернувшись из Мисхора, Галя сразу разошлась с мужем, режиссером
Габовичем — так же решительно, как когда-то, полюбив Габовича, бросила
первого супруга — актера Демича. Но Козловский ответной решимости не
проявил, и законную жену оставлять не торопился. Галя сердилась и
недоумевала: о чем тут думать? Сходил в ЗАГС, да и развелся! Козловский
объяснял: “Ты не понимаешь! Александра Алексеевна не такая красивая,
не такая молодая, как ты. Уйду — останется совсем одна!”
МУЖ
САМОЙ ГЕРЦИК
Александра Алексеевна Герцик была старше своего прославленного мужа
на четырнадцать лет. И было время, когда не ее назвали “супругой самого
Козловского”, а его — “мужем самой Герцик”. Александра Алексеевна даже
в Москве на гастролях аншлаги собирала, а уж в родной Полтаве и вовсе
ходила в примадоннах. Букетов после спектакля — море, а, бывало, что и
бриллианты в букетах находились. Юный, вечно голодный красноармеец
Козовский был для нее странной партией, но в хаосе революции все
перевернулось с ног на голову…
После свадьбы в 1920 году Александра Алексеевна стала для Ивана и
женой, и матерью, и наставницей. Кстати, в том, что Козловский, имея за
плечами лишь два довоенных года в киевском музыкальном институте,
вышел на сцену полтавского оперного театра — большая заслуга его
супруги. И еще, пожалуй, — комбрига, разрешившего талантливому
красноармейцу отлучаться из казармы на репетиции и спектакли. По
вечерам Козловский привязывал у входа в театр своего боевого коня,
переодевался в манишку и фрак, выменянные на толкучке за селедку и
сало, и выходил к рампе. В дни его выступлений первые три ряда партера
по контрамаркам занимали однополчане. Винтовки они ставили у кресел, и,
бывало, в шутку замахивались гранатами на гражданскую публику.
Козловскому кричали: “Давай, Ивасик! Задай им всем жару!” И Ивасик
задавал, да так, как в Полтаве отродясь не
слыхивали!
После демобилизации Козловского позвали в харьковский оперный театр —
Александра Алексеевна, ко всеобщему удивлению, отправилась за ним,
оставив и родной театр, и родных поклонников. Потом — Свердловск и,
наконец, Москва. Звезда Козловского восходит, а вот карьера его жены
клонится к закату. Все-таки Москва — не Полтава, да и годы уже не те…
Теперь вся жизнь Александры Алексеевны проходит в хозяйственных
хлопотах — ее муж, как и все большие артисты, напрочь лишен
практической жилки, за ним нужно ходить, как за малым дитем!
Благодарный Козловский называл ее “идеальной женой”. И очень
страдал, что, полюбив другую, обижает Александру Алексеевну. Три года
он не мог договориться с собственной совестью. И в конце концов был
добровольно отпущен супругой, уставшей делать вид, будто она ничего не
замечает. На то, чтобы оформить развод, ушло еще несколько лет. Но и
потом, до самой смерти Герцик, Козловский не оставлял ее ни мысленно,
ни финансово.
В этом тоже было что-то мальчишеское: Иван Семенович, словно, и
представить не мог, что отношения между людьми могут с годами
поблекнуть, а родство — забыться... В его квартире, вызывая тайное
раздражение сначала первой, а потом и второй жены, вечно жили какие-то
дальние родственники, односельчане, а также дальние родственники
односельчан и односельчане дальних родственников. Не говоря уж о родных
сестрах и братьях. Портрет любимого дядьки — бравого усача Алексея
Осиповича Козловского — висел на почетном месте в гостиной. Кстати,
когда Алексей Осипович в 1958 году пожаловал в Москву, они с Иваном на
радостях так отплясывали польку, что снизу прибежала ругаться балерина
Подгорецкая.
КАК
КОЗЛОВСКИЙ В БАЛЕТЕ ТАНЦЕВАЛ
Как и большинство звезд русской оперы, Козловский на сцене выглядел
аристократом, а происходил из простых. Его родители крестьянствовали в
селе Марьяновка, в 50 верстах от Киева. Ивасику же прочили иную судьбу,
и в восемь лет отправили в бурсу, в киевский Златоверхий Михайловский
монастырь. Оттуда был один путь — в священники, но учитель музыки все
твердил: “Об архиерейском сане не помышляй. Твое призвание в другом.
Ведь прихожан в нашем храме прибавилось, когда тебя на клиросе петь
поставили!”. Кстати, даже став солистом придворного театра страны
атеистов, Козловский по великим праздникам пел в хоре московского храма
на Брюсовском Торжке.
…Когда у Ивасика началась ломка голоса, петь ему временно запретили.
Юноша заскучал и сбежал из бурсы. Думал податься на войну добровольцем
— шла первая мировая. На полустанке забрался-было в санитарный поезд,
да был ссажен каким-то здоровенным солдатом. Козловский поплелся в
Киев. За еду и целые штаны пел по деревням. Обыкновенная, в общем-то,
история, известная еще со времен Ломоносова… Когда “прорезался” его
дивный тенор, Иван заявился в киевский музыкальный институт:
“Послушайте меня, и сами убедитесь, что брать надо!” “Подумаешь,
Собинов!”, — усмехнулись профессора. Так Козловский впервые услышал о
Собинове…
Его стали учить бесплатно. Да, в общем-то, и учить этого “самородка”
особенно не приходилось — дыхание, звук, музыкальность у Козловского
были именно такими, как надо. Оставалось развить вкус, эрудицию… Ивасик
схватывал на лету, и скоро его не узнала бы даже родная мать!
…Впрочем, матери не довелось увидеть своего Ивасика артистом — она
умерла в гражданскую. А вот отец в 1925 году, в первый сезон
Козловского в Большом театре, наблюдал, сидя в ложе, как благосклонно
внимает сыну столица. Ведь сам Шаляпин восклицал: “Здорово поет сволочь
Козловский!” А Леонид Собинов, услышав, как Иван берет верхнее “си”,
передал ему в подарок собственные сценические костюмы. Как оказалось —
вовремя. Вскоре Собинов покинул сцену — посреди спектакля он сорвал
голос, и заканчивать партию пришлось Козловскому. Много лет потом Иван
Семенович вспоминал тот свой ужас: как, натянув влажный от пота
собиновский парик, шагнул на сцену — на растерзание “собиновской”
публике, рассчитывавшей в тот вечер слушать отнюдь не Козловского. Но
даже заядлые поклонники Собинова вынуждены были признать: новая
звезда еще поярче старой будет! И с тех пор статус русского тенора
номер один закрепился за Иваном Семеновичем.
Его любили не только за голос уникального тембра, уникальных
возможностей, но и за то, что никогда нельзя было заранее знать, что
сделает Козловский из той или иной роли. Не даром самой знаменитой в
его исполнении стала партия Юродивого в “Борисе Годунове”, раньше
считавшаяся мелкой и проходной. Иван Семенович любил
поэкспериментировать. Он то “осовременивал” арии: “Откройте, а то
сейчас объявят воздушную тревогу”, — пел в 1942 году в “Сивильском
цирюльнике”. То вмешивался в режиссуру: в “Риголетто” знаменитое
“Сердце красавиц” с некоторых пор стал заканчивать, уйдя за кулисы —
режиссер сердился: “О том, что вы берете ре-бемоль третьей октавы,
знают двое — уборщица и я!”. А то напрашивался в партнеры к балерине
Ольге Лепешинской и выполнял несложные поддержки —
начальство-было попеняло Козловскому, что он ставит под угрозу
драгоценное здоровье, занимаясь не своим делом, но он пригрозил, что в
таком случае станет носить по сцене пудовых оперных примадонн.
Пять лет Козловский царил на оперной сцене безраздельно, а потом у
него появился достойный конкурент: в Большой пришел Лемешев. Оба были
хороши по-своему. Говорили, что у Лемешева русская манера исполнения, а
у Козловского — немецкая. Дело вкуса… Но страна разбилась на два
лагеря: лемешистов и козловитян. Главный ценитель искусств в СССР был
козловитянином — к великому огорчению самого Ивана Семеновича. Потому
что, стоило Сталину бросить фразу: “Что-то давно мы не слышали нашего
хохла”, — как Козловского среди ночи вытаскивали из постели и везли в
Кремль. Это было настоящим мучением! Иван Семенович сходил с ума от
страха, что однажды из-за таких экспромтов сорвет голос — времени на
распевку ему не давали. Впрочем, отказываться было еще опаснее. Только
однажды великий певец сослался на простуду. “Хорошо, — добродушно
ответил Сталин, — пусть Козловский бережет свой голос. Мы тогда с
Берией сами споем. А хохол пусть слушает”. Спели “Сулико” и даже с
большим чувством.
Одна радость — второй жене, Гале Сергеевой, на кремевских банкетах
нравилось, а Козловский был готов на многое, лишь бы видеть ее сияющую
улыбку.
БРАК
БЕЗ РАССЧЕТА
В “Ласточкином гнезде” — так москвичи окрестили дом ВТО в Брюсовском
переулке — свадьбу Ивана Сергеевича с Галиной не одобряли. Соседка
снизу — одинокая пятидесятилетняя Надежда Андреевна Обухова,
прославленное меццо-сопрано Большого театра, волновалась: “Страсть к
свиристелке, на четырнадцать лет младше, далекой от классического
искусства, способна погубить самый мощный певческий талант! Оперный
артист, как особа императорской фамилии, должен жениться только в своей
среде!”. “Напрасно Надежда Андреевна так волнуется, — шептались другие
соседи. — Козловский по-прежнему сильнее всего на свете любит свой
голос!”. Впрочем, все сходились на том, что прежняя жена —
ответственная, самоотверженная, понимающая, подходила Ивану Семеновичу
куда больше нынешней.
Как бы там ни было, Козловский с Сергеевой стали пользоваться всеми
преимуществами самой красивой и, может быть, самой талантливой
московской пары. Он — в смокинге, она — в вечернем декольтированном
платье, в какой-нибудь роскошной меховой накидке, с цветами в пышных
волосах... Новый год встречали у Буденного. Дни рождения отмечали в
ЦДРИ. Летом отдыхали на даче у Поскребышева, личного секретаря Сталина.
Даже накануне рождения первой дочери, Анны, Козловские ездили в гости —
на дачу к арфистке Вере Дуловой. Там Галя застряла со своим животом,
пролезая зачем-то сквозь дыру в заборе — начались схватки,
легкомысленную роженицу еле успели вытащить. Казалось, им все нипочем!
Легкие, праздничные, веселые, как дети! Впрочем, когда супруги
оставались дома, все становилось сложнее…
За глаза Галина называла мужа “Ванюрчик”, а в глаза — Иван
Семенович, и часто на “вы”. В иные дни, особенно когда Козловский
готовился к ответственному спектаклю, жена не знала, “на какой козе” к
нему “подъехать”. “Вот так и живет перед каждым выступлением, — шепотом
жаловалась она друзьям. — Пять дней репетирует, не ест, не пьет, не
дышит!”. Галя все пыталась стать мужу полезной, но попадала впросак. К
примеру, решила утеплить окна, чтоб Иван Семенович не простыл, дала
домработнице старые афиши… Козловский, увидев обрезки, сделался цвета
моркови: “Это кощунство!”. В тот раз он ушел из дома прямо в тапочках,
и Гале несколько дней пришлось вымаливать прощение.
Они часто ссорились. К примеру, Козловский, гоняя по Москве на
собственной “Эмке”, любил притормозить, чтобы рассмотреть получше
какую-нибудь интересную дамочку, а иной и свистел вслед. Галя
ревновала. Иван Семенович отличался врожденной галантностью: вечно
целовал дамам ручки, осыпал игривыми комплиментами даже
девяностолетних, не говоря уж о молоденьких поклонницах. Он не видел в
том большого греха, ведь ни до чего серьезного дело не доходило — ему
никто не был нужен, кроме Галины. Да только вот она не понимала этого…
Сергеевой по-прежнему посвящали стихи, дарили царские подарки… А
Иван Семенович жену не баловал. И, вроде, не эгоист: вечно кому-нибудь
помогает, во время войны первым вносит в фонд обороны 25 тысяч рублей,
на собственные средства строит и содержит музыкальную школу в родной
Марьяновке, двадцать лет дает концерты в пользу одного московского
детдома… Но вот на лишнюю норковую шубку для Гали тратиться не желает:
говорит, что замужняя женщина должна быть скромной. Обивает
начальственные пороги, выпрашивая для посторонних людей квартиры,
оклады, ордена. Иной раз даже сам на себя сердится: что ж я, мол, опять
столько времени на NN потратил, ему ведь все мало: в следующий раз
придет просить, чтоб я убил его тещу! А вот на то, чтобы выслушать
собственную жену с ее радостями и горестями, с ее обидами и нуждами,
времени вечно не находил. “Я ему совсем не
нужна!” — плакала Галя, стараясь не морщить лба. Однажды после
очередной ссоры она собрала чемодан и ушла из дома. Как выяснилось — к
своему поклоннику, сценаристу Алексею Каплеру. Две недели Козловский
болел, а потом Галя вернулась, и он сразу выздоровел, и целый день носил
жену на руках по квартире… Но, увы! мир в семье воцарился ненадолго.
Все стало совсем сложно, когда родилась вторая дочь, Анастасия. У
девочки обнаружился врожденный сколиоз, со временем мог развиться горб.
И Галина Ермолаевна принялась месяц за месяцем, год за годом таскать
дочь по врачам. Помогла операция, проведенная знаменитым профессором
Чаклиным. Импульсивная Сергеева бросила Козловского и ушла к Чаклину —
тот ради нее оставил и жену-красавицу, чуть не вдвое младше Галины, и
троих детей…
Козловский тосковал несколько лет. Уволился из Большого театра, стал
проситься в Ново-Афонский монастырь… Но о каком монашестве могла идти
речь, когда он, как влюбленный школьник, не мог и недели прожить, не
видя своей Гали?! Козловский принимал теперь приглашения в любые гости,
на любые приемы — лишь бы была надежды встретить там Ее. Самыми
счастливыми днями для Ивана Семеновича стали те, когда Галина приезжала
на их общую дачу в Снегири. При этом, когда Сергеева развелась с
Чаклиным, Козловский даже не предложил ей вернуться — оказалось,
простить ее он так же не в силах, как и забыть.
ПИЛОТКА
НЕРУ КАК СРЕДСТВО МАКРОПОЛУСА
После развода с Галей Иван Семенович прожил еще тридцать лет, но
больше не женился — за хозяйство в его доме отвечали несколько особо
верных “козловитянок” — уже немолодых, но беззаветно преданных своему
кумиру. В театр Козловский так и не вернулся, зато много ездил с
концертами. Публика обожала его по-прежнему! Однажды где-то в Сибири
его минут двадцать не отпускали со сцены, а потом у дверей концертного
зала образовалась такая толпа, что выходить было просто опасно. Выручил
аккомпаниатор — надел шапку Козловского, повязал сверх воротника шубы
шарф, как это делал Иван Семенович, взял знаменитый портфель с нотами и
шагнул к толпе. Беднягу подхватили на руки и понесли — с треском
рвалась шуба, чья-то рука потянулась к галстуку… Как только машина с
настоящим Козловским тронулась с места, двойник задушенным голосом
захрипел: “Я
не Козловский!”, — к счастью, обошлось без травм…
На обратном пути страдальцу-аккомпаниатору пришлось еще раз пережить
смертельный ужас: Козловский, поспорив с пилотом самолета по поводу
маршрута, сам уселся за штурвал на высоте нескольких тысяч метров.
Оказалось, это розыгрыш: был включен автопилот. Иван Семенович с годами
не менялся!
С некоторых пор к его драгоценным раритетам: старым концертным
рубашкам, ботинкам и портфелю для нот, прибавилась еще одна — белая
пилотка Джевахарлала Неру. Когда-то тот подарил ее сестре Чехова, а уж
Мария Павловна отдала Козловскому. Иван Семенович почему-то считал, что
носить эту пилотку — к здоровью и долголетию. В этой пилотке он и
появился в последний раз на людях — в Московской консерватории в
декабре 1993 года. Ему было тогда 93 года — ровесник века…
Чуть ли не до последних дней Иван Семенович делал гимнастический
крест на кольцах, что висели у него в комнате. И никогда не принимал
лекарств, потому что считал, что их пьют одни старики. И, что совсем
уже поразительно, свой чудесный серебристый голос — уникальный случай
для тенора — он сохранил до конца!
Ирина ЛЫКОВА
P.S. Сергеева в последний раз вышла замуж в 76-лет. Муж был младше
ее, но сходил с ума от любви и ревности, и написал с десяток ее
портретов. На этих полотнах Галина Ермолаевна — удивительная красавица… Дневник Алевтины Князевой : LiveInternet - Российский Сервис Онлайн-Дневников
|